Мне было больно смотреть на отца в этот момент. Каждый поэт, писатель, художник, музыкант наконец, хоть немного, но в душе всегда надеется на то, что слава переживет его и творения его будут знать и любить в веках. Не верьте, если вам говорят, что пишут для живущих сегодня, что интересен только нынешний день. Никогда не верьте!

Это был сильный удар для отца. Он сник и так безнадежно посмотрел куда-то в дождь, что я не выдержал, положил ему руку на плечо, утешая.

Брис не видел этого. Он встал, подошел к краю веранды, любуясь струями воды, бившими о землю.

Дождь вскоре кончился, выглянуло солнце. Отец, к тому времени немного успокоившийся, отправился с Брисом в город добыть необходимое для починки ядвера. А меня оставили охранять машину. На всякий случай.

Отец вернулся только вечером, один и буквально убитый горем. Кое-как мне удалось расспросить его. Оказалось, что все кончилось очень плохо. Когда они с Брисом переходили улицу, тот почему-то замешкался и попал под тяжелый самосвал, вылетевший из-за поворота. Через два часа, не приходя в сознание, Брис скончался.

Единственное, что мы могли сделать путного в тот вечер — перенести машину Бриса в дачу и закрыть ее там. Потом мы кое-как добрались до дома и легли спать. Ночью я несколько раз просыпался и слышал, как, тяжело ступая, отец ходит по своему кабинету. Он так и не уснул.

С того дня отец забросил дачу и больше никогда не приезжал туда. Какое-то время я один еще пытался бороться с сорняками, заполонившими участок следующей весной, но потом тоже махнул рукой и только изредка приходил посмотреть на машину Бриса. Она ничуть не менялась, стояла вся такая же блестящая и легкая, как прежде.

Прошел год. Отец все еще писал стихи, но теперь уже как бы по инерции. Иногда их печатали, чаще — увы… Но однажды пришла Надежда, за ней появилась и Решимость. Отец ходил возбужденный, какой-то стремительный. Наверное, таким он был в молодости, когда только начинал писать и будущая жизнь казалась ему яркой и прекрасной. Вскоре я понял причину этого. В забытом на столе блокноте были стихи, подписанные уже не Петром Пялиным, а… Маратом Булыгиным. Отец взял себе псевдоним. Он решил перехитрить время! Если не хотят печатать стихи Пялина, то может быть, нет, не так — должны, просто обязаны печатать стихи Булыгина! Ведь за ним будущее!