– Я никогда не платил за любовь, – кратко сказал ему Конан. – И вам не советую этого делать, дружище. Если женщина берет деньги за ночь, проведенную с ней в постели, значит, все, что она говорит и делает, – ложь. Вы никогда не узнаете правды ни о ней, ни о себе, ни о чем на свете, если будете давать ей деньги за любовь.

– Но меня интересует их обычай, – пытался возражать Олдвин, красный, как вареный рак. Конану каким-то образом постоянно удавалось смущать его. – Я изучаю манеры и легенды…

– Она наврет вам с три короба, – засмеялся Конан, – и чем больше вы ей заплатите, тем необъятнее будет ее фантазия.

Олдвин вздохнул.

– Ваша взяла, – сказал он. – Ума не приложу, почему вам всегда удается побивать меня в спорах. В конце концов, это ведь я – действительный член бритунской Академии, а не вы!

– Ну, бритунская Академия – это еще не весь свет! – заявил Конан. – Лично я одно время преподавал философию в Кхитае.

У Олдвина вытянулось лицо, а киммериец безжалостно захохотал и потребовал у служанки еще один кувшин вина.

… Пробудившись после пирушки, Олдвин постепенно вспомнил все эти разговоры. Ощущение неловкости притупилось, а вот чувство досады – наоборот, стало острее. Кто он такой, этот Конан, чтобы решать за Олдвина, стоит ему нанять шлюху или не стоит?

Олдвин повернулся в ту сторону, откуда вдруг донесся громкий храп, и обнаружил того, о ком только что думал, спящим. Конан лежал на охапке соломы, беспечно разметавшись во сне. Одна его рука выглядывала из-под навеса. Олдвин невольно позавидовал своему спутнику. Казалось, у киммерийца никогда не бывает ни головных болей, ни угрызений совести. Трудно представить себе нечто, способное лишить его сна.

А вот третьего их товарища, Эана, нигде не было видно. Одвин даже нашел в себе силы встать на ноги и обойти трактир со всех сторон. Факелы, пылавшие ночью возле входа, зазывая посетителей, сейчас уже погасли и выглядели просто обугленными головешками. Они как будто тоже утомились после вчерашнего.