Вартаньян сидел, откинувшись на спинку полукресла, закинув назад голову. В груди, загнанный по самую рукоятку, нож. Лицо искажено гримасой муки. Крови немного — красные брызги на столе и разложенных бумагах.

Оцепенение, охватившее меня, быстро прошло — осторожно, будто боясь принести убитому боль, я притворил дверь и бегом, позабыв про ожидающий лифт, помчался в вестибюль по лестнице.

— Что случилось, Сергеич? — осведомился покрасневший от пары стопок коньяка арматуро-бетонщикк. — За тобой будто нечистая сила гналась…

— Вроде того, — присел я к столу и положил руку на телефонную трубку. — Спасибо тебе за помощь, можешь считать себя свободным.

Тимофеич медленно двинулся к входу в цех, посылая многозначительные взгляды на шкафчик, куда я поставил ополовиненную бутылку. Он, видимо, ожидал, что во мне проснется совесть и я предложу ему ещё парочку стопок. В уплату за оказанную невероятной важности услугу.

Не дождавшись, горестно вздохнул и ушел к своему рабочему месту, откуда сразу же донеслись негодующие его выкрики, обильно сдобренные хриплыми матюгами, по поводу отсутствующего каркаса и, следовательно, пониженной зарплаты.

Первый, кого я оповестил о страшном происшествии — генеральный директор. Тот никак не мог врубиться, десяток раз переспрашивал: не ошибся ли дежурный, не почудилось ли ему спьяну убийство?

— Немедленно сообщи в милицию, — наконец решился Пантелеймонов. — Постарайся не поднимать особый шум — не к чему знать в цехах о… происшествии.

Слово «убийство» — на подобии колючего ежа, слишком уж больно колется. В смысле же рекомендованного молчания — генерального легко понять: пойдут слухи, один фантастичней другого, станут всезнающие трепачи изобретать причины убийства главного экономиста, в конце концов, поколеблется, если не рухнет, высокий авторитет Росбетона. Кто решится заказывать те же, скажем, конструкции элитного коттеджа в фирме, руководителей которой режут, будто новогодних гусей?