Сначала он не понимал, что они означают, эти слова, неизвестно кому адресованные. Затем, после острого, но почему-то без боли, укола в сердце, он вдруг осознал, что эти слова ему, одному ему. И тогда она стала быстро терять упругость и плотность, без которых невозможно живое человеческое тело, а он произнес вслух, очень спокойно, как бывает перед последним взрывом отчаяния:
- Фантом уходит. Пусть уходит.
- Милый, - шептала она, цепляясь за него потерявшими силу и тяжесть руками, - милый, опомнись!
Он хотел крикнуть: "Нет, уходи!", но вдруг из-за куста сирени, который был теперь как лиловое пятно на полотне новоимпрессиониста, выглянуло мужское лици, такое же лиловое, как сам куст.
- Кто это? - спросил он.
- Ах, - воскликнула она, - ну, не делай мне так больно. Отпусти - ты ведь только что прогонял меня.
- Нет, - запротестовал он, - я не прогонял тебя, я говорил, что не могу жить без тебя, и ты сама говорила, что мы всегда должны быть вместе. Вспомни свои слова: "Кроме нас двоих, на свете больше никого нет". А теперь этот...
- Кто? - простонала она, закрыв лицо руками.
- Не притворяйся! - процедил он. - Ты прекрасно видела его - там, за кустом сирени. У него морда вышибалы - такие нравятся вам. Я знаю, такие нравятся - они все без слов делают, а вам так надоели слова!
- Ты оскорбляешь меня, - всхлипнула она. - Я никого, кроме тебя, не знаю и никто, кроме тебя, мне не нужен. А этот, - она обернулась и вздрогнула, - пусть он уйдет. Нет, постой, я сама скажу ему, я должна...