И помнилось, когда Самохин с Нелей остались у Бараева ночевать, скульптор предложил им без улыбки на выбор эту постель и диван под осыпавшейся фреской - сам он угрюмо шел домой. И хохочущий Самохин выбрал и в первую, и во вторую ночь место именно под коленями гиганта. Зачем он это сделал? Боялся, что перед пристальными глазами Нели затрепещет и ослабеет, но в таком случае можно будет, пересказывая в который раз историю с поэтом, намекнуть на то, что и у него самого душа ранима? Но слишком он ее любил, чтобы отвлекаться на всякие посторонние картины. Только вот утром, в день отлета Нели, когда она еще спала или притворялась, что спит, прижавшись всем голым телом к Самохину, когда в древнем витраже разгорались красные и синие обломки неба, а вдоль картонных отгородок шуршали мышки, а может, и крысы, Самохин подумал про каменное мясо, нависшее над ним: "Да, были великаны... а я - дерьмо под ними."
Самохин потоптался посреди мастерской.
- Может, выпьем по случаю переезда?
- У меня есть. Я не бедный. - Бараев налил в захватанный граненый стакан водки. А когда Самохин выцедил гнусную жидкость, грубовато спросил:
- Ты чего пришел?
Самохин и не знал, что сказать. Ляпнул первое, что пришло на ум:
- Костя... можешь мне слепить ее головку?
- Нет. - Также выпив водки, Бараев добавил равнодушно. - Я разбил форму.
- А дорого стоит тот манекен?
- У тебя нет таких денег. Да и зачем? Плюнь. Она давным-давно во Франции.
- Где?!
Бараев потянул Самохину кусок черствого бурого хлеба и жуя то под правой, то под левой скулой, пояснил:
- Помнишь, был такой Олег Дударь? Из ТЮЗа.