"Бежать, - подумал Тюрин, - в милицию. Рассказать все и остаться там до тех пор, пока не арестуют этого изувера. Да ведь он же услышит, - сам себе возразил Тюрин. - Он же сидит у себя в прихожей, прилипнув ухом к двери. Даст мне выйти из дома и кокнет под аркой или в переулке". Тюрин сомнамбулически бродил по предавшему его жилищу и безрезультатно пытался заставить себя изобрести хоть какой-нибудь выход. Он старался ступать как можно тише, постоянно выглядывал из комнаты и иногда надолго застывал напротив репродукции. Но австрийский канцлер все также смотрел поверх тюринского плеча и лукаво улыбался, словно вся эта жуткая история развлекала его. "Да нельзя ведь в милицию!" - пошатнувшись от подступившей дурноты, подумал Тюрин. Он вспомнил слова Николая: "кореша в лапшу изрубят", - и тихо простонал:
- Только бежать, только бежать. Куда угодно. Да ведь не выйдешь жеотсюда. Караулит, сволочь! - Тюрин быстро прошел в прихожую и приложился ухом к двери. В коридоре было по-ночному тихо, и это подлое безмолвие только подтвердило опасение Тюрина. "Не спит, - подумал он, - я ведь единственный свидетель. Не может он спать, пока я живой. Он же не успокоится теперь, тварь, трус. Будет караулить". В голове у него каруселью закружились финки, отмычки, чемоданы с деньгами и соблазнительные сообщницы. Из всего этого хоровода преступной атрибутики Тюрин выбрал наиболее подходящее для его случая - отмычки. "У бандита не может не быть отмычек, - подумал он, - значит этот гад может в любое время войти сюда. Дождется, когда я усну, и войдет". От этой мысли сердце Тюрина ненадолго остановилось, а затем принялось выстукивать что-то вроде азбуки