Он вернулся. Ответ им был известен еще прежде, чем оказался сдвинут последний болт головного шлема. Ответ был написан на его лице за пластигласовым визором. Сняли шлем. Мрачная безнадежность лежала на челе космонавта.

– Засада почище той, что у вас перед глазами. – Сантел размашисто расстегнул молнию скафандра и, извиваясь, стал выбираться оттуда, точно краб из усохшего панциря. – Похоже, нам кранты.

– Тьма кромешная, – безнадежно бормотал Лаудер, помахивая бутылкой. – Полнейшая тьма, плотная, непроницаемая. Ни искорки света. Ни тебе золотого или серебряного отблеска какой-нибудь далекой звезды. Ни бледно-розового следа ракетного двигателя. Ни призрачного фантома кометы.

Вандервеен стоял у иллюминатора, оглаживая бороду.

– Ни солнц, ни планет, ни зеленых полей, ни поющих… птичек, – тянул Лаудер, в перерывах щедро увлажняя глотку. – Бог дал – Бог и взял.

– Он здорово нализался, – предупредил Сантел.

– Пусть себе. – Вандервеен и глазом не повел. – Ему так лучше – и нам спокойнее.

– Может, у меня реакция замедленная, – голос Сан-тела оставался тверд. – Но я пока не нахожу причин для отчаяния.

– Естественно. Ты ведь инженер и мыслишь, как инженер. Ты знаешь, что гиперпространственным скачком можно испытать судьбу – куда вынесет. Остаются к тому же ракетные двигатели. Пусть мы сгинули с глаз долой, но еще целы.

– Да, конечно, гиперпространственный… – Видимо, это слово нашло отклик в пьянеющей с каждой минутой голове Лаудера. – Двадцать световых в час. Это спасет нас. Надо пользоваться любым шансом. – Он, ухмыляясь, стал озираться, мгновенно осчастливленный.

– Точно упавший в море аэроплан, – такое сравнение отчего-то вдруг взбрело в голову Сантелу. – Вошел в воду и не может взлететь…