Лаудер качнулся, замахиваясь бутылкой, точно стеклянной дубинкой.

– Молчи – тебе и дела нет, пусть мы здесь хоть заживо сгнием. Да и куда тебе возвращаться? В вонючую комнатенку в общаге для одиноких космонавтов? Месяц на мели лузгать семечки да храпеть в библиотеке за гипнопедами, чтобы устроиться в коммерческий рейс на крупном судне – чего тебе никогда не светило. Живи и страждуй звездных трасс, что не приведут никуда, – и когда тебе уже ничего не будет…

– Еще будет, Лаудер, – оборвал его Вандервеен.

– А что до тебя… – обернулся Лаудер к капитану.

– ВСЕ БУДЕТ! – Борода Вандервеена встопорщилась. На дюжих ручищах вздулись кулаки.

В ярости Лаудер запустил в него бутылкой, всхлипнув: – Поговори у меня!

Капитан утробно рявкнул, взмахивая внушительной дланью. Больше он ничего не сделал, но этого оказалось достаточно, чтобы запустить напарника по комнате, точно шар в боулинге.

И – тишина. Они посмотрели на то, что рухнуло в углу с зажмуренными глазами, дыша тяжело и хрипло. Отвернувшись от тела, они вновь посмотрели в иллюминатор. Молчание и темнота. Ни звездочки, ни отдаленного светила. Ни отчетливо различимого сияния Млечного Пути. Лишь глубокая бездушность до дня Творения. Они были телами на забытой барке, покоившейся в океане без времени и берегов, без дна и перемен. Тьма африканская и умиротворяющая, как смерть.

– Это не путь астронавта. – Сантел ткнул пальцем в угол. – Он не сможет сохранить ясность рассудка.

– Его еще ждут. Это многое значит.

Сантел подмигнул.

– Тебя – тоже.

Капитан смотрел во тьму и, казалось, видел там только прошлое.

– Я совсем другой человек. Да и ты другой. В этом и прелесть человеческих отношений, что все люди – разные. Каждый делает то, что отпущено ему щедротами Господа. Лаудер не способен на другое.

– Нет, сэр, – согласился Сантел с безграничным уважением в голосе.