И хотя читал Аким преимущественно только газеты и журналы, а художественную литературу, наоборот, недолюбливал, считая её сплошной выдумкой, разнообразнейших сведений, почерпнутых из периодики и ТВ (а в последнее время и Интернета), ему вполне хватало, чтобы быть в курсе мировых событий, а также иметь об этих событиях своё собственное мнение.

Кстати, совершенно необходимо заметить, что Аким не только мог починить любую сломанную вещь или механизм, но и зачастую – особенно часто это стало с ним случаться в последние несколько лет – существенно улучшал их потребительские свойства и рабочие характеристики.

Холодильники после его рук лучше холодили, телевизоры чётче показывали, а стиральные машины чище стирали. И при этом все они потребляли в несколько раз меньше электрического тока, чем прежде.

Самое смешное заключалось в том, что Аким и сам не знал, как это у него получается.

Однажды он так починил заезжему москвичу его старенькую «Тойоту», что пробег машины на одной заправке увеличился ровно в 2,3 раза.

Москвич потом дважды специально приезжал к Акиму и умолял перебраться к нему в столицу, чтобы организовать собственное дело.

– Это же миллионы долларов, как вы не понимаете!, – возбуждённо кричал он.

Аким только смеялся и отрицательно качал своей кудлатой головой.

– Понимаешь, – рассказывал он вечером Юре Агапкину, сидя с ним за любимым столиком в кафе «Берёзка», – я иногда не знаю сам, что делаю. Находит какое-то затмение – и все.

– Может, вдохновение? – попытался уточнить замредактора.

– Что я, затмения от вдохновения не отличу, по-твоему? – обижался Аким. – Нет, именно затмение. Вдохновение – это взлёт, предельное, так сказать, обострение всего твоего таланта, опыта и умения. Мозг при этом ясен, словно майский рассвет, и прекрасно осознает, что нужно делать руками в каждую следующую секунду. А тут… Я как бы вырубаюсь, понимаешь? То есть руки работают сами, без моего участия и, что хуже всего, по окончании работы я совершенно не понимаю и не помню, что и как именно этими руками делал.