Я отлично себя чувствовал. Думал, что и бровью не веду, пока Латч не оглянулся на меня — он был за рулем — и не спросил, все ли в порядке; тогда я понял, что у меня пот на верхней губе. Посмотрел в обзорное зеркало. Дорога была видна мили на две — мы ехали по равнине, — и сзади не маячила ни одна машина. Посмотрел вперед. Навстречу ехал грузовик. Миновал нас. Дорога была пуста.

— Встань на обочине, — сказал я. — Нужно поговорить.

Он удивился и посмотрел на меня.

— Флук, я могу слушать и вести. Что там у тебя за пазухой?

Так и спросил: что там у тебя. Я чуть не засмеялся.

— Тормози, Латч... — Я хотел говорить обычным голосом, но вышел хриплый шепот.

— Не дури, — сказал он. Открытым, щедрым таким тоном — как обычно, такой он уж был, этот Латч. — Давай, Флук, говори, облегчи душу.

Я достал пистолет, снял с предохранителя и сунул ему под ребра.

— Встань к обочине.

Он приподнял руку и посмотрел вниз, на пистолет. Проговорил:

— Ну, ладно. — Затормозил, выключил зажигание и откинулся в угол между спинкой сиденья и дверцей, так что оказался вполоборота ко мне. — Излагай, Флук. Ты собираешься прикончить меня этой штукой?

Он говорил без испуга — потому, что не был испуган. Действительно не был. Такого с ним еще не случалось, и потому не могло случиться. И он не прощупывал меня. Разговаривал, как на репетиции. Очень спокойный был лабух, этот Латч.

— Да, собираюсь, — сказал я. Он удивленно разглядывал пушку.

— Где ты ее раздобыл?

Я рассказал ему и это. Если бы он начал потеть или вопить, я бы выстрелил. Но я его слишком ненавидел для того, чтобы застрелить сразу. Так что рассказал ему все, и еще добавил:

— Этих шутников пока не поймали. Копы вынут из тебя пулю, и она окажется такой же, как у прежних убитых. Они подумают, тебя тоже убили бандюги.

— Подумают? А как насчет тебя?