«Что ж, — подумал Громф, — тем хуже для меня».
С первым укусом голову Архимага захлестнула волна жгучей мучительной боли. Тело Громфа напряглось, зубы заскрипели. Он чувствовал, как попятилась крыса, как кровь медленными каплями потекла по щеке. Джаэмас продолжал петь. Боль не утихала.
— Киорли, — пробормотал Архимаг. Крыса колебалась. Даже под воздействием заклинания, даже соблазняемая таким лакомством, как живой — пусть и невидящий — глаз, крыса чувствовала, что увечит своего собственного хозяина, хозяина, который, как показывало прошлое, менее всего склонен был прощать.
Громф заставил себя проникнуть в сознание своей любимицы и, несмотря на один уже уничтоженный, кровоточащий глаз, снова получил возможность видеть. Однако это было все то же лишенное красок, слабое видение крысы. Он смог увидеть то место, где крыса уже выгрызла из его правого глаза кусок, смог увидеть кровь, увидеть себя, дрожащего, увидеть отчаянно сжатые челюсти и открытый, беспомощный свой второй слепой глаз, ожидающий, чтобы грызун против собственной воли занялся им.
Громф заставил крысу продолжать.
Киорли могла еще колебаться, выполнять ли приказы Джаэмаса, но на приглашение хозяина перекусить она откликнулась без промедления. На протяжении по меньшей мере трех укусов Громф видел, как его собственный глаз выедают из его же головы, потом зрение Киорли затуманилось, когда она погрузила голову в опустевшую глазницу, чтобы выгрызть нежные, сочащиеся кровью остатки изнутри.
Боль была не сравнима ни с чем, что Громфу довелось когда-либо испытать, а Архимагу Мензоберранзана в его долгой непростой жизни пришлось пережить всякое.
— Кричите, если хотите, Архимаг, — шепнул племянник ему на ухо, едва слышно за звуками, издаваемыми грызущей крысой. — В этом нет ничего позорного.
Громф замычал, пытаясь ответить, но не разжал челюсти. Этот начинающий понятия не имел о том, что такое позор, но даже среди сводящей с ума боли Громф пообещал себе, что племянничек узнает это и что это — последний раз, когда Прат Бэнр дает советы своему дяде.