А потом выяснилось, что зеленые бумажки нельзя есть и нельзя заправлять в баки… А у китайцев всегда было мало бумажек и мало нефти, так что они готовились заранее. Они первые открыли переселение с уплотнением и первые его внедрили. Тут им, конечно, опять помог их диктаторский режим. Пока Запад валандался с остатками демократии, пытаясь поощрять добровольное уплотнение… да еще церковь ерепенилась… Впрочем, остатки быстро сошли на нет. Их и без того в разгар нефтяного кризиса было уже немного.

Это я помнил.

— Значит, теперь с добровольностью покончено? — спросил я вслух.

— Конечно. Цивилизация не может позволить себе такую роскошь, как целые тела, занимаемые лишь одной личностью. Эти законы уже действуют во всех странах; кое-где, правда, позволяется купить такое право за деньги, но это десятки миллионов юаней… Чикагско-монреальский закон еще довольно либерален. Сейчас, когда пик кризиса миновал, разрешается ограничиваться лишь пятью жильцами… если, конечно, удастся отыскать свободное тело.

Тут-то до меня наконец дошел смысл ее… их оценивающего взгляда.

— Нет! — я невольно попятился.

Ее рука — думаю, ею в этот момент управлял кто-то из мужчин — молниеносно метнулась в карман, и в следующий миг на меня уже смотрел маленький пистолет.

— Извините, Тим, но это закон. Не волнуйтесь, на вашу личность никто не посягает. Просто к вам подселят четверых из нас. Мы имеем приоритет, как нашедшие тело… сколько ему, кстати, — около сорока? А как превосходно сохранилось — вот что значит здоровый образ жизни на лоне природы…

— Вашей цивилизации нет до меня дела! Я сам обеспечиваю свое пропитание!

— Закон един для всех, Тим.

Конечно же, плевать им было на закон. И даже на то, что мое тело почти вдвое старше, чем их. Перед ними замаячила возможность вздохнуть в два раза свободнее, поселиться не вдесятером, а всего лишь впятером — и они этот шанс не упустят!

— Уберите пушку, — сказал я. — Если вы меня застрелите — останетесь ни с чем.