Когда тарелка опустела, Маша поставила ее на комод, находившийся поблизости. Вопросительно и добродушно поглядела на Костю. Ему почудилось, что карие глаза ее затянулись поволокой. Муконин опять разлил коньяк.

   - Ну вот, теперь можно еще выпить, - попечительно сказал он.

   В этот раз Маша с готовностью приняла большую рюмку. Осушила вслед за ним и даже почти не поморщилась.

   И после этого ужина "чем бог послал", и этого третьего коньяка, она начала таять, как снежная баба. Принялась вдруг говорить без умолку, подобно случайному попутчику в купе поезда. То появлялась скупая слеза на раскрасневшейся щеке, то ее озарял редкий смешок, - она рассказывала о своих недавних бедах и давних радостях. О том, как тяжело было ехать в холодном вагоне, набитом вонючими беженцами, как трещала голова от плачущих младенцев и пьяных причитаний. О том, как хорошо жилось в детстве, как она ездила в Турцию с родителями и купалась в Черном море, а небо казалось чистым и мирным, и никто не предполагал, что все когда-то вот так вот жестоко изменится. И что папа в разгар второго экономического кризиса отправился на заработки в Москву и там потом оказался в самом эпицентре ядерного взрыва, а мама умерла от сердечного приступа. И как она, Маша, добралась на попутных автобусах до Казани, а потом села в поезд.

   Тут она, наконец, заплакала, со всхлипами, с сотрясанием хрупких плечей и груди. Муконин сел рядом, прижал ее к себе, стал гладить по спине и утешать.

   - Я не знаю, - захлебываясь, отрывисто говорила она. - Это все так... Куда идти?.. И если б не ты... Я бы сгинула тут...

   - Ну, перестань, перестань, - сквозь зубы твердил Костя, у него в горле стоял комок. - Все наладится. Все будет хорошо.

   Она вдруг затихла, обняла его за плечи и поцеловала: сначала в шею, потом выше. Костя ответил. Он впитал ее слезы на щеках, осторожно попробовал ее губы, отдающие виноградным спиртом и жареным яйцом. Затем они начали жадно целовать друг друга.