Концепция клуба нарисовалась у меня только в общих чертах, поэтому приходилось много импровизировать и сочинять текст по ходу пьесы. Не возникало сомнений лишь в одном — в способе донесения до членов клуба всего богатства русского языка. Мы освободили «Пшеничную» из плена Шуриных трусов и первое заседание началось.

Так как нормальной закуски не имелось, а людей было много, решили наливать в пробку из-под бутылки. Я вывел на доске куском мела нашу родную букву «А», продемонстрировал, как она произносится, заставив всех многократно повторить, а Шура обошел с бутылкой аудиторию, словно доктор Айболит по прибытии на берег реки Лимпопо к больным обезьянам. Напитка в пробку помещалось настолько мало, что никто поначалу и не сообразил, каким зельем русские опаивали народ. И лишь после честного ответа на прямо поставленный вопрос «Гуру» в бешенстве удалился, увлекая за собой самых верных соратников.

Мы успели изучить четыре буквы, когда бутылка закончилась. Хмель (кто пил из пробок, тот знает) потянул на откровения, и я рассказал жаждущему информации собранию, как мы в России делаем бизнес. Неподдельный интерес отражался в глазах слушателей — в ту пору им еще не надоели пьяные кутежи русских нуворишей, скупивших сегодня добрую половину Средиземноморья. Особенно их потрясло мое признание о том, что деньги в русской коммерции — это не главное. А когда я поделился опытом кадровой работы на нашем предприятии, произошел конфуз. Черт меня дернул сказать, что девушек мы не берем, так как профиль у нас специфический, и женский менталитет для него не подходит. Лучше бы я где-нибудь в Гарлеме устроил лекцию о превосходстве белой расы! Лучше бы я открыл частную школу «только для русских» где-нибудь во Львове! При попустительстве со стороны мужской половины лагеря, впавшей в ступор от моей наглой откровенности, на меня всей своей немощью обрушилась женская. Тем самым моя девственность в вопросах феминизма была безвозвратно нарушена.