— Телефон-то дома есть?

— Не-а, — махнул рукой Володька.

— Что ж так?

— А отключили за неуплату.

— Бывает, — кивнул Сергей. — Поехали дальше. В какой школе учишься?

— В 15-й. В 7-б.

— Надо же… Я вон тоже всю жизнь в «б» проучился. В школе-то как, ничего?

— Два года еще осталось, — невесело усмехнулся Володька. — Потом в путягу пойду.

— Ясное дело. К учебе пылкая любовь нам греет молодую кровь… Я, кстати, в школе географию терпеть не мог.

— А я русский, — Володька вздохнул и передернул плечами. — Русачка у нас сволочь.

— Это что же, имя у нее такое? — Сергею непонятно зачем вздумалось вдруг вступиться за честь педагогической дамы.

— Да нет, она вообще-то Марья Филипповна.

— Ладно, это так, лирика в кустах. Давай о деле. Маму как зовут?

— У меня нет мамы.

— Извини, — глухо проговорил Сергей. — Откуда же мне было знать?

Они вновь помолчали. И опять Сергей ощутил, как давит и гнет его шею бетонная тяжесть вины. Ну что с ней поделать? Спрятаться за расхожими фразочками типа «Жизнь есть жизнь» или «Все течет, все изменяется»? Глупо, да и нечестно как-то. Что-то уродливое, больное проступало сквозь привычный поток вещей, какое-то гнилое пятно, и не было на него пятновыводителя.

Вот сидит он, здоровый, уверенный в себе третьекурсник, будущий молодой специалист, и все тип-топ, трехкомнатная квартира, не старые еще родители, закручивается интимная лирика с Ленкой Кислицыной, в перспективе — семья, дети, старшее поколение поможет с кооперативом, вокруг полно друзей-приятелей, в шкафу — интересных книг, на балконе ждет весны разобранная байдарка. В общем, живи — не хочу. И однако же — Сергей сейчас каждой клеточкой кожи, каждым нервом чувствовал это — его жизнь только фон, нарядное покрывало, а там, где-то внизу, шевелится наглая гадость, лезет своими щупальцами куда только может дотянуться. Вот, в полуметре от него, благополучного Сергея, сидит одна из жертв, тот, кого уже коснулось ядовитое щупальце.