— Такие, стало быть, дела, — протянул Сергей. — Ну ладно, а отец-то все же как? Он, что ни говори, родной тебе. Сейчас, наверное, бегает, волнуется.

— Ну как же, дожидайтесь, станет он бегать, — усмехнулся Володька. Правильно мама перед смертью говорила: он всю душу пропил. Она рассказывала, он раньше хороший был, давно, когда я еще в ясли ходил, да я уж этого не помню. При мне он всегда одним цветом.

— А сестренка?

— А что сестренка? Она в садике, на пятидневке, дорастет до школы, в интернат ее сдадут.

— А сам ты насчет интерната не думал?

— Что я там забыл? — Володька скривил губы. — Там по режиму все. Да и лупят, кажись, почище, чем в этом вашем детприемнике. И пацаны старшие лупят, и воспитатели. У нас в школе учатся интернатские, они рассказывали про всякое такое. Нет уж, я лучше два года протяну, а потом в путягу. У меня там друзья, сейчас на первом курсе, значит, когда поступлю, будут на третьем, помогут, если чего.

— Ну что ж, ясно…

Все было предельно ясно. За год здешней работы Сергей насмотрелся. Сперва возмущался, кулаки сжимал, а потом дошло до него, что никуда не денешься. И до тех морд, что набить хочется, ему не дотянуться. Да и не поможешь этим. Вроде бы и никто не виноват, и всегда так было, и всегда будет, несмотря на неуклонное наступление светлого будущего и прочие радости. Так что выхода никакого нет. Ну что он, Сергей Полосухин, может? Ладно, хоть поговорил с парнишкой путем, выдоил официальную информацию, теперь Володька в детприемнике надолго не осядет. Хотя это еще вилами по воде писано. Папаша, судя по всему, едва ли ринется в наш славный град сынка вызволять, а когда его, сынка, на казенный счет доставят — кто знает? Тайна сия велика есть. Так что все они лапшу на уши пацану вешали. Вермишель и макароны. Покайся, мол, и сразу домой поедешь. Господи, как же стыдно!