«Даже если его рассудок и помутился, это не мешает ему великолепно владеть мечом», – невольно подумал молодой альд, продолжая отражать удар за ударом.

Уже два или три раза меч Дата был близок к тому, чтобы впиться в желанную плоть: на светлой кружевной сорочке Аленора появились длинные разрезы, и кровавое пятно расплывалось на груди, там, где острие дотянулось таки до кожи. Аленор ездил в Имм не на турнир, а совсем по другому делу, поэтому был без панциря – да и зачем ему панцирь в мирном Имме и с детства знакомом лесу? Для защиты от диких зверей вполне достаточно меча, а кому еще, кроме диких зверей, взбредет в голову нападать на спокойно едущего всадника?

Но вот ведь взбрело же…

Яростный натиск Дата все усиливался, он уже почти прижал юношу к валунам и Аленор, наконец, полностью осознал, что его действительно хотят убить. Вот так, без причин, взять и убить на пустынной лесной дороге. Потому что кто-то решил, что он, Аленор, почему-то не должен жить. Юноша понял это и, продолжая обороняться, по-настоящему разозлился. В бешеных атаках сына Океана сквозила торопливость, он явно спешил разделаться с противником (боялся, что кто-нибудь помешает? жаждал как можно быстрее увидеть поверженное бездыханное тело?) и Аленор, не потерявший способность трезво оценивать обстановку – хотя сердце и обжигала злость, – решил воспользоваться этим. В очередной раз уклонившись от прошелестевшего у самого лица стремительного лезвия, он сделал ложный замах, потом еще один

– и словно ненароком раскрылся перед противником. Дат, издав резкий короткий крик, молниеносно провел контратаку; его меч метнулся к груди Аленора – и в этот момент юноша резко отпрыгнул в сторону. Меч Дата наткнулся на твердую поверхность валуна, процарапал ее, высекая искры из камня, и молодой альд получил великолепную возможность сразить сына Океана, на мгновение потерявшего равновесие. Аленор занес меч над стоящим боком к нему Датом и резко бросил вниз руку с оружием, успев все-таки в последний миг повернуть лезвие так, чтобы удар пришелся плашмя. Ему никогда не приходилось убивать живущих и он не желал ничьего ухода…