— Ну? — спросил Иван (Данило).

— Вот! — сказал Авдей и тряхнул мешком. Загремело.

— Пошто маленький? — удивился дьяк.

— Обгорел малость, от огня и дыма скукожился! — радостно сказал Мымрин. — Окажи!

Авдей высыпал свое художество на пол, прямо на персидский ковер. Дьяк заплевался, замахал руками и велел спрятать Ивана Щура обратно в мешок. Авдей тыкал ему в нос обгорелой подошвой с серебряными подковками.

— Верю, верю, — сказал дьяк. — Молодцы.

— Мы его живым хотели, — сказал Мымрин. — Да стена рухнула.

Полянский был умен. Дуракам в Тайных дел приказе нечего тайно делать. Он понимал, что это никакой не Иван Щур, а так, чужие кости. Но делал вид, что верит, и соколы делали вид, что они и вправду соколы, в огне не горят и в воде не тонут…

— Что, Ивашка, набегался? — глумливо обратился к мешку Мымрин. — Будешь еще государю охальные письма подметывать?

— Да, — согласился дьяк. — Теперь много не напишет. Надо государю доложить да похоронить бесчестно…

Алексей Михайлович, вопреки Блюментросту, долго жить будет: легок на помине. Дьяк и подьячие рухнули на колени.

— Здравствуй на многие лета, государь-царь и великий князь! — сказал дьяк.

— Здравствуй, Иванушко (Данилушко), — очень ласково сказал Аз Мыслете. — И вы здравствуйте, соколы мои зоркие, Васенька и Авдейка… Что это вы копченые такие? Не Ваньку ли Щура ловили?

— Точно так, государь: изловили и представили! — ликовал дьяк. Он сделал Авдею знак, и тот снова высыпал Ивана Щура пред царские очи.

— А что же, вживе не смогли? — продолжал промеж тем царь.

— Стена рухнула, — сказал Васька. — Только по подковкам и опознали: они у вора серебряные…

— Серебряные… — повторил государь-царь. — Золотые вы мои, адамантовые! Государству радетели! Упасли, уберегли! А как же он обгорелою ручкой своей еще письмецо мне написал? А?

Соколы привычно затрепетали. Дьявольские бумажки, видно, и в огне не горят!