То, что удостоилось быть названным "презрением," на деле было лишь крайней степенью недоумения, впрочем, настолько искреннего и сильного, что не мудрено было и обознаться, приняв его за первое, нарядившееся в одежды живого интереса. Паллис молчал.

- Милый юноша! Спасибо вам. Вот уже много лет, как я не испытывал такой душевной приязни ни к одному существу в этом бренном мире. Как сказано у Астеза Торка, в этой

"Юдоли разобщения и чувства,

Взаимности не знающего в чувстве".

Теперь не определишь, что более покоробило Паллиса - отчаянно ли перевранная цитата из итских классиков, дурного ли пошиба высокопарность или простая, плоская в своей простоте догадка, касающаяся "приязни к одному существу". ("Неужели ко мне? Неужели этот вчерашний сумасшедший углядел в моих узких бедрах лиру, чьи струны зовут к себе цепкие пальцы ухаживаний? А что, если так и было задумано Пагевдом с самого начала, а тех трехсот авров, которых нельзя не посчитать воистину щедрой платой для рассыльного, по мнению кукольного вельможи, как раз довольно для успокоения юноши, не отличающегося щепетильностью, а проклятая жаба - суть есть бутафорский предлог для сводничества?")

- Сколь редко в наши дни такое взаимопонимание, - умилился Стагевд, отворачивая полу халата. Из-за нее, словно цепной пес из конуры, показалась пупырчатая фарфоровая голова, к которой со страстным, почти любовным трепетом, припала ладонь Стагевда. - Я обрел себя в общении с ней.

"Ква!", - участливо отозвалась жаба.

"О ужас!", - блаженно зашептал он.

И только тогда Паллис понял, что, говоря об "одном существе", Стагевд имел в виду совсем не его.

("Приятно знать. Приятно быть свидетелем. Словно предприимчивому слуге двух недалеких господ, мне удалось отщипнуть от щедрот обоих.