- Я очень сожалею, - рассыпался в извинениях Стагевд, - и кляну себя за допущенный промах. Вам, конечно, было бы куда лучше остаться в "Серой утке". Здесь на берегу такая нездоровая сырость - не ровен час вы подхватили бы насморк, и ваш замечательный, с фамильной горбинкой (кажется, она называется "седлом Элаев"?) нос был бы вынужден мириться со слякотью. Я сожалею. Более, чем сожалею. Хотя у меня в запасе есть оправданьице величиной с маковое зерно. Ведь вчера вечером вы были столь решительны, столь устремлены прочь, что даже не простились со мной так, как мне, не скрою, того хотелось бы. Где уж было мне настаивать, расхваливая уют гостевых покоев. Видите ли, я боялся предложить, ибо боялся отказа.
Изменения в манерах и внешнем облике Стагевда были настолько очевидны, что Паллис едва не поддался искушению поставить под сомнение способность своей памяти воскрешать людей такими, какими они представали некогда перед ничего не выражающим лицом ее капризного зеркала. ("Неужто я имею счастье видеть господина Стагевда, такого ухоженного, тщательно причесанного и умащенного благовониями? Чем объясняется это преображение? Или давеча передо мной всего-навсего разыграли отнюдь не бесталанный фарс с одаренным притворщиком в роли чудаковатого хозяина поместья и лукавыми подмигиваниями зрителей-знатоков, разражающихся беззвучными рукоплесканиями вослед каждой удачной выходке своего любимца из затемнений в глубине коридоров, лишь только кажущихся безлюдными? Да?")
- Нет, нет и нет! Не глядите на меня с таким леденящим кровь презрением! Вашу антипатию, юноша, мне сносить теперь тяжелее, чем чью бы то ни было, в голосе Стагевда сквозила какая-то странная нежность, - ведь отныне я ваш должник!