Выражение лица доктора менялось, по нему словно бы скользили тени от быстро мелькающих мимолетных воспоминаний. Он медленно проговорил:
— Пожалуй, он все-таки умел разбрасывать идеи.
— И одна из них проросла в мозгу его ученика, — откликнулся я.
Он сердито отмахнулся от своих воспоминаний: наверное, спохватился, что далеко зашел, и снова забеспокоился о моем здоровье.
— С таким сердцем ты мог бы протянуть еще не один год, — уверенно сказал он.
— Два месяца тоже немало, — ответил я.
2
На следующий день меня посетила моя бывшая жена. Она влетела в неубранную комнату, держа перед собой, как щит, книгу в черном переплете.
— Возвращаю тебе Хемингуэя, — сказала она прежде, чем поздороваться. — Здравствуй, старина. Кажется, ты выглядишь неплохо.
Я уже понял, что она предварительно говорила с доктором. Я даже догадывался, какие именно слова он произнес, и мне казалось, что я слышу его голос, жалостливо-снисходительные интонации, присущие преуспевающему доброжелательному человеку.
— Расскажи, как ты здесь живешь…
Ее глаза ласково и поощрительно улыбались мне. И тогда я посмотрел на губы. Она умела «делать вид», но лгать по-настоящему, самозабвенно, так и не научилась: не хватало воображения и хитрости. Ее выдавали губы — то, как она их поджимала, как появлялись или исчезали на них морщинки.
Пожалуй, я не увидел ничего нового, и бодро ответил:
— Живу неплохо. Распланированно. Много отдыхаю. Даже в турпоходы выбираюсь.
Ее губы недоверчиво изогнулись. Ей хотелось возразить: «А доктор говорит…» Но вместо этого она сказала:
— Хорошо, если так на самом деле. А то ведь я знала тебя другим…