– Дед? – удивленно повторила бабушка.

От окна раздался очередной полный раскаяния вздох.

– Почудилось ему чего-то. Я в ванной сидел, брился, когда он зашел, глянул на меня в зеркало – я ему только улыбнулся, а он – враз в лице переменился, закричал и выскочил оттуда как ошпаренный, я даже слова сказать не успел.

Мальчик поежился. Потому что вспомнил все, происшедшее с ним этим утром, особенно отчетливо.

…Он сонно ткнулся в дверь ванной. Та оказалась незапертой, хотя в комнате явно кто-то был. Щурясь от света тусклой шестидесятиваттной лампочки, мальчик разглядел слева голую ссутулившуюся над туалетным столиком спину деда. Мальчик попытался поздороваться, но голос пока не слушался его, и он отложил приветствие на «после помывки», как называл это дед.

Он пустил тонкую струйку теплой воды из крана, намочил ладошки и слегка потер глаза. Потом достал из пластмассового стаканчика над раковиной свою зубную щетку, выдавил из тюбика немного пасты, наклонился к зеркалу и… так и застыл с зубной щеткой во рту.

Зеркало над раковиной отразило его широко распахнутые глаза и побелевшее от ужаса лицо. И спину деда, который все еще не замечал присутствия мальчика. И небольшое овальное зеркало, в которое дед сейчас смотрелся. И отражение в этом зеркале.

Отражение второго порядка, как мог бы сказать отец.

Сначала мальчик увидел кисть руки, состоящую из одних костей – удивительного множества костей грязно-желтого цвета, непонятно как сцепленных друг с другом: в нескольких местах мальчик ясно видел промежутки между ними. Три костяных пальца уверенно сжимали знакомый дедовский помазок.

Потом овальное зеркальце изменило угол отражения (в этом месте рассказа папа мальчика мог бы, наверное, рассмеяться), и в нем отразилось, как рука с помазком приближается к лицу… нет, к тому месту, где должно было обнаружиться лицо, но наличествовал лишь желтый оскаленный череп с ощеренными зубами, пустыми глазницами и провалившимся носом, и – что самое ужасное! – с такими привычными дедовскими усами, и с его длинным чубом, конец которого слегка загибался внутрь левой пустующей глазницы, и с мутной металлической пластинкой над левым виском, в том месте, куда, по словам деда, в сорок четвертом угодил осколок фашистского снаряда.