– Встал, Андрейка?

Голос деда звучал совершенно обычно. Пустые глазницы черепа, казалось, уставились прямо на мальчика.

В смятении он обернулся -

(В овальном зеркальце отражалось нормальное лицо деда, с его глазами серого цвета, глубокими морщинами и наполовину замазанной кремом правой щекой. Губы его разошлись в улыбке: – Ты…)

и обернулся снова -

(-…чего, Андрейка? – синхронно словам деда произнес скелет. Губы у него отсутствовали напрочь, но оголенные челюсти шевелились весьма правдоподобно, как в иностранных фильмах, которые его зять называл «задублированными наглухо».

– Ты куда?)

и, преодолев оцепенение, вырвался из ванной, пугаясь еще сильнее от собственного крика…

– Это не дед был, – уверенно заявила бабушка, укачивая внука на своих коленях, как не укачивала уже давно. – Он у тебя, конечно, уж не тот красавец, каким я его помню, но все-таки… Или ты, дед, решил меня на старости лет молодой вдовой оставить? А? Так ты с этой затеей припозднился чуток. Вот если б хотя бы лет сорок назад…

Дед из-за стола недовольно фыркнул, бабушка беззлобно рассмеялась.

Лежать на ее коленях, уткнувшись лицом в начинающее оттаивать пальто, было очень удобно.

– А это, Андрюшенька, бука тебя напугал.

– Бука? – равнодушно переспросил мальчик. Убаюканный, он уже начинал клевать носом, несмотря на то, что и двух часов не прошло еще с тех пор, как он встал с постели, и на яркий солнечный свет, проникающий в окно, и на присутствие в комнате деда, на которого он уже мог смотреть, не ощущая внутреннего холода, мог, вот только веки тяжелели, что называется, на глазах, а сами глаза неотвратимо слипались. Мальчик зевнул и перестал сопротивляться.