Вот промелькнула россыпь огней слева, в районе улицы Терешковой. Там, Владимир знал, небольшая община горожан занимала два многоквартирных дома. Община и клан были двумя четко различимыми структурами нового мира. Будь Владимир социологом, он мог бы гордиться своими наблюдениями.

   Общиной он про себя звал объединение соседей, родных или коллег, которые стараются жить почти по-старому. Обыкновенно почти безоружные, ведь когда другие рылись на руинах ближайшего отделения милиции, они прятались в подвалах. Они ведут полуголодное существование, потому что, когда самые ушлые растаскивали магазины, эти ждали спасателей, и, как результат, успевали к шапочному разбору.

   Они почти не покидали своих жилищ. Было что-то жуткое в их молчаливом ожидании. От любой тени эти доходяги ждали подвоха, но даже сейчас, находясь на последнем издыхании, они смотрели на пришельцев не столько со страхом, сколько с голодной ненавистью. Богданов это видел. Они были опасны, может, даже опаснее самых отмороженных. Им было нечего терять. Они были приговорены к смерти по закону Дарвина, и осознание того, что срок жизни их самих, их жен и детей исчисляется неделями, делало их неадекватными. Как стадо оленей, способное растоптать волка, они могли пойти дуром на автоматы.

   Иногда все же приходилось иметь с ними дело - выспросить дорогу, совершить небольшой бартер, а пару раз, в самые лютые морозы, даже остановиться на ночлег. Владимир не любил смотреть им в глаза. Это было зрелище, страшнее верениц раздувшихся трупов, качающихся на волнах вышедшего из берегов водохранилища. Лучше отвернуться и побыстрее уехать прочь. Хорошо еще, что они ни о чем не просили, будто давно ни на кого не надеялись.

   Владимир не знал, как ответить на немой вопрос, который можно было прочитать в каждом взгляде. "В чем мы виноваты?". Он мог бы переадресовать его тем, за океаном, если бы кому-то стало от этого легче. У него не возникло и мысли пригласить их в Убежище, куда и сам он попал, можно сказать, по блату. Ни на секунду. Их было слишком много.