— Извините, профессор, очевидно я не слишком удачно начала разговор. Потому, наверное, что на этот раз в дело вмешалось слишком много личного. Простите.

Я вовсе не собиралась просить у вас совета, что делать со всеми этими материалами. Это — мое ремесло. И я знаю лишь одну правду: когда в жизнь приходит что-то новое, будь то добро или зло, или добро пополам со злом, все равно, никто не имеет права решать за человечество, кроме человечества. Ни доктор Крайнджер, ни вы, профессор, ни господин президент, ни я… Понимаете? Есть только один путь — путь гласности. Это и есть мое ремесло. Пусть знает мир. И пусть мир решает за себя сам. И если даже не всегда он находит лучшее решение… Что ж, все равно иного пути нет.

— Но зачем же тогда вам я?

— Прежде всего, профессор, затем, чтобы вы рассказали обо всем Эрнесту…

— Я? Но… А вы?

— Мне придется на некоторое время исчезнуть. Ведь Крайнджер с Хотчичем — противники нешуточные, а кто стоит за ними, мне пока и вовсе неизвестно.

— Куда же вы денетесь?

— О, не беспокойтесь. Во-первых, не впервой, а во-вторых, друзей у меня достаточно. Друзей и союзников. А теперь и вы — мой союзник.

— То есть?

— Я для того и рассказала и показала вам все это, профессор, чтобы вы знали. И, узнав, начали действовать прежде, чем выйдет утренний выпуск.

— Так… — Кратс помолчал. — Значит… А вы знаете, в этой ситуации, пожалуй, можно добиться признания решения жюри недействительным. В двенадцатом году Каротти на конкурсе Сибелиуса был снят уже с последнего тура… Впрочем, вы должны знать об этом — не в связи со скрипичным искусством, конечно…

— Каротти? Каротти, Каротти… Знакомое имя. Постойте-ка… Сицилийский путч?

— Ну и память! Да. Идзувара, он был тогда председателем жюри, сказал: «Музыку можно делать только чистым сердцем и чистыми руками». И Каротти был исключен из числа претендентов.