— Я уже слишком стар, Иоанн, чтобы бояться шпионов, — усмехаясь, сказал настоятель. Как раз в это мгновение монах в саду присел на корточки, чтобы вытереть рукавом рясы пот со своего выразительного смуглого лица. Исаак усмехнулся снова: — И разве можно себе представить всерьез, что нас предаст он?

Засмеялся и Иоанн:

— Вот этот? Нет, тут мне возразить нечего. С тех пор, как он к нам пришел, так только и думает, что о своих гимнах.

— И мне не в чем его упрекнуть, ибо они есть дар Божий, — сказал Исаак. — Воистину умение так прекрасно воспевать хвалу Господу снизошло на него свыше. Ведь он не знал по–гречески ни слова, когда оставил свое жуткое язычество, чтобы стать христианином и монахом. Говорят, Роман Сладкопевец тоже был новообращенным — урожденным евреем.

— Я думаю, некоторые из гимнов нашего брата не хуже, чем у Сладкопевца, — сказал Иоанн. — Может быть, познав Христа уже в зрелом возрасте, они любят Его еще больше.

— Возможно, это так, — задумчиво сказал Исаак. Монах в саду вернулся к своей работе, а настоятель — к своим переживаниям: — Когда я был моложе, всем было известно, что персы — налетчики, а не завоеватели. Рано или поздно наши воины прогоняли их назад. А вот на этот раз, думаю, они пришли, чтобы остаться.

Улыбчивое лицо Иоанна мало подходило для выражения тревоги, но сейчас она на нем проступила:

— Может быть, ты и прав, отец настоятель. После того, как против Фоки востал полководец Нерсес, а на Нерсеса напал Герман, а Германа и Леонтия разбили персы…

--…А Фока нарушил обещание отпустить Нерсеса, которое дал собственный брат императора, и сжег Нерсеса живьем, а Германа за поражение от персов постригли в монахи… — продолжил Исаак невеселый список римских несчастий. — В итоге наши войска представляют собой жалкий сброд. Это я о тех, которые еще не разбежались. И кто же теперь в силах прогнать воинов царя Хосрова из империи?