- Как отдыхается?-спросил я.

- Плохо. Комары заели. Да такие злющие, все тело горит, словно меня гвоздями истыкали.

"Странно",- подумал я.

Участки располагались на горушке, и раньше комары да мошки нас не беспокоили. Обычно я ночевал просто под пленочным навесом и отменно высыпался.

- Не грусти. Знакомые ленинградцы рассказывали, у них в квартирах эта нечисть завелась, над кроватями пологи натягивают.

- Ага. И обедают в накомарниках.

Генка засыпал в котелок заварку и стал сервировать лежащие на земле бревна - стола у нас не было.

Вблизи будка-времянка выглядела убого. У двух березок вершины были срублены, четыре стояли еще в листве. Длинные жерди, прикрытые лапником, образовали крышу. Ветер шевелил кроны деревьев, и сооружение постоянно поскрипывало, потрескивало.

- Не страшно в ней спать?

Генка быстро взглянул на меня, отвернулся.

- Страшно. Я ведь и не спал почти, так, подремал немного, потом костер палил. Сон какой-то странный привиделся. Все казалось, что упаду, ударюсь головой о камни. Открою глаза - ночь, березы шумят; закрою - опять качаюсь и вот-вот рухну. Часа в четыре не выдержал-развел костер. Как рассвело, к роднику сходил.

- Это куда же?

- Ты мимо него проходил. Тот ручей, через который переброшено толстое бревно, берет начало из ламбы, в нем вода тиной отдает, а следующий чистый, его родник питает.

- Дорофеев тропу показал?

- Нет, сам нашел, нечаянно на нее наткнулся. Да я дальше ручья не ходил.

- Она сокращает путь до станции почти вдвое. Я тебе расскажу, как пройти.

- Так вот почему ты из леса вышел, а я подумал, что ягодные места высматривал.

Чай заварился на удивление душисто. Мы выпили по кружке. Сразу стало легко, звонко, чисто. Голубело высокое небо, зеленела листва, яркая, как в книжке для малышей. В прямизне мачтовых стволов чудился океанский простор. Перекликались снующие в кронах птахи. Только наша изрядно оплешивевшая опушка портила эту красоту. Особенно неприятно было смотреть на большую ель, в корнях которой чья-то непробужденная душа жгла костер.