Ему казалась парадоксальной мысль, что любовь дает человеку право возложить ответственность за свои поступки на возлюбленного. Это звучало примерно так: «Я тебя люблю, Господи, поэтому ты должен…» Нет, если бы христиане действительно любили своего Христа, они бы никогда так не думали.

По настоящему любящий мечтает о том, чтобы заботиться о своем возлюбленном. Он думает о том, что он сам может сделать для любимого существа, а не о том, как это любимое существо может ему поспособствовать. Искать же в нем спасения или заступничества перед высшими силами — это, по меньшей мере, малодушие.

Однажды, прогуливаясь по ночному Риму, Максимилиан заметил юношу. С год назад сенатор тайно присутствовал на обряде его крещения и удивился, увидев, как тот развлекается с проституткой.

— Луций, — обратился к нему Максимилиан, — что ты делаешь? Разве этому тебя учит Христос?

Луций слегка смутился, подошел к сенатору и прошептал ему на ухо:

— Достопочтенный сенатор, как ты прав! Как ты прав! Но что мне делать? Я же молод, а Бог зачем-то наделил меня страстью к этим милашкам. Но ведь Христос — Бог прощения. Я покаюсь, и Он простит мне прегрешения этой ночи.

— Воистину, твой Бог — Бог милосердия! — ответил ему Максимилиан. — Ни один из олимпийских богов не простил бы смертному нарушения своих заветов.

«Мы нищие, мы бедные, мы несчастные и обездоленные, мы грешники, и за это Господь любит нас!» — говорили христиане.

«За это?» — спрашивал себя Максимилиан.

Где-то тут скрывалась ошибка, которую Максимилиан, несмотря на все усилия, так и не мог понять.

Кровопролитные игрища были для жителей Рима любимым развлечением. И ужас пожара, который продолжался целую неделю, сменился теперь предвкушением восторга. Тысячи христиан должны были, по приказу императора Нерона, погибнуть на аренах амфитеатров, доставив тем самым невиданное удовольствие римлянам.