Судя по всему, они осматривали близлежащие поля.

Мать отсутствовала долго. Гунилла уже знала, сколько обычно длятся амбарные посещения.

В горле у нее стоял клубок.

Мужчины, судя по всему, не собирались возвращаться в Кнапахульт, но она чувствовала себя скверно вовсе не поэтому.

В апатичном отчаянии она села за кухонный стол, даже не замечая этого.

На столе лежал нож. Острый кривой нож.

Гунилла взяла его, не отдавая себе в этом отчета.

Потом снова встала и подошла к окну. Не отрывая глаз от стройной, сильной фигуры Арва Грипа, в которой чувствовалась такая надежность, она всадила нож себе в руку и сделала длинный надрез.

Однако душевная боль превышала боль телесную.

Не отдавая себе отчета в своих поступках, она снова положила нож на стол. Рука ее бессильно свисала вниз, кровь лилась ручьем на пол. Красивое, красное пятно на некрашенном деревянном полу.

Вошла Эбба. И тут же закричала.

— Гунилла! Что ты наделала?

Дочь повернула к ней свое мертвое лицо. Голос ее был таким же безжизненным.

— Я порезалась, — сказала она.

— Порезалась? Порезалась? — пронзительно завопила Эбба. — Да, но надо же что-то делать, не просто стоять!

Гунилла снова посмотрела на стоящих на дороге мужчин. Эбба заметила ее взгляд и выскочила во двор.

— Карл! Карл, скорее сюда, Гунилла ранена, она разрезала себе руку, скорее сюда!

Истерический крик Эббы по поводу небольшой раны перепугал всех.

Прибежали все четверо. А в это время Эбба бессмысленно пыталась стереть с руки дочери кровь. Кровотечение было довольно сильным.

— Как тебя угораздило порезаться, Гунилла? Неужели нельзя было быть поосторожнее? Зачем ты взяла нож?

Не ожидая ответа, которого и не могло быть, она продолжала упрекать дочь, пока, наконец, не пришли мужчины.