У нее короткие черные волосы. Нет, длинные светлые волосы, прямые и мягкие. Так настоящее, потому что у меня такие же. Ее локон щекочет мне ухо, когда она шепчет:

– Милый, ну какой же ты милый, сто тридцать одна тысяча четыреста четырнадцатый…

Так бывает всегда. Лезешь вон из кожи, чтобы прийти в себя, строишь из песка Эйфелеву башню, которая оказывается Пизанской в последней стадии, закрываешь глаза ладонями, пытаясь спрятаться от реальности, но реальность находит тебя, звонит по телефону, стучится прикладами в дверь. Приходится открывать.

– Простите, что?

– Сто тридцать одна тысяча четыреста четырнадцатый – это вы?

Они все же нанесли удар первыми. Точнее, пока только попытались нанести, но на их стороне – явное численное преимущество, а на моей… Я еще никогда не пробовал выступать перед большой аудиторией. Жаль.

Четверо снурков. Четверо внушительных размеров громил, к тому же, неплохо вооруженных. Вполне достаточно, чтобы арестовать одного человека. Обычного человека.

Тот, что обратился ко мне с вопросом, – явно старший в этой команде, судя по двойной нашивке на шевроне. Кроме того, он единственный в группе, у кого нет автомата. Только пистолет в небрежно расстегнутой кобуре.

– Да.

– Вы арестованы.

Как? Что они знают? Чего опасаются? Почему? Неужели я все-таки провалил тесты? Чересчур расслабился, уверовал в собственную непогрешимость и, как результат…

Вопросы умирают за миг до рождения, гаснет возбужденный блеск в глазах. У меня богатейший опыт по усмирению эмоций.

– Могу я узнать, за что? У вас есть ордер?

– Я не так выразился, – здесь ему надлежало бы кашлянуть в кулак и смущенно опустить глаза, но куда там! – Скорее задержаны. В профилактических целях.

Нужно выбираться. Любыми средствами. Я слишком долго медлил, обдумывал, решался, взвешивал. Если поставить на чашу весов человека, весы становятся качелями. Смешно.