– Как страшно изуродованы! Господи, чем это? - ужаснулся Ученик (подробности происшествия еще не были известны).

Президент ничего, казалось, не видел, стремился вперед, только иногда спотыкался у женского трупа, подымал угол простыни.

Они нашли ее в большом телеграфном зале - она делала перевязку старику, раненному в живот.

– Жива-а! - по-дикарски завопил президент, хватая дочь за плечи, вцепляясь в нее. - Идем. Немедленно идем отсюда, слышишь?

– Никуда я не пойду. - Она подняла бледное лицо - бледнее белой повязки, которая стягивала ее волосы. - Помоги… Подержи его… Да не так. - Ученик сделал то, что она просила. - О боже! - Старик хрипел, задыхался. - И этот…

Обратно ехали, когда уже вечерело. Русалка билась в машине, как пойманная птица, она казалась невменяемой и все твердила:

– Что же это? Как же? Я так ему молилась, так просила. Глухой бы услышал… Там были дети, дети! Вы понимаете - дети…

По городу расклеивали манифест. Он открывался словами: “Демократия и свобода - это для нас сегодня непозволительная роскошь”. Первый министр объявил себя Главой Государства с неограниченной властью, отменил предстоящие выборы в палату депутатов, а существующую палату распустил.

Начиналась эра открытой диктатуры.

Русалка все рвалась куда-то, не слушала, что говорил отец, обматывала шею косами, как будто хотела удавиться.

Вдруг она точно проснулась, увидела Человека и потянулась к нему.

– Отвезите меня… к Зверю. Не могу с людьми. С людьми мне страшно.

– Мне тоже, - тихо сказал Человек.

7. ПРОТЕСТ ШЕПОТОМ

Падали мягкие, слабые хлопья снега и тут же таяли, растоптанные ногами, разъезженные шинами. Было сыро, знобко, пахло не зимней свежестью, но прелью, талью. Был канун рождества, в витринах стыли елки, окованные сверкающими цепями, плачущие смолой, и лежали распиленные пополам рождественские поленья, из которых веером выпадали модные чулки телесного цвета (таких давно не носили) в блестящих прозрачных пакетиках.