Толпа молчала.

Нужда, снова заглянув в бумажку, строго сказал:

— Будем голосовать. Кто «за», прошу поднять руку.

И снова ни одна рука не взметнулась над головами сельчан, но Нужда, будто и не замечая этого, громко, чтобы слышали все, выкрикнул:

— Единогласно!

Тут Нюрка не вытерпела наглости и заорала во всю силу своих лёгких:

— Ты чего же врёшь, черт горбатый?! Ведь ни один человек даже и пальцем не пошевельнул, чтобы руку поднять!

Однако на крик её никто не обратил внимания.

— Они что же, глухие там все? От такого крика даже мёртвый на ноги встанет, а им хоть бы хны?

— Они нас не видят и не слышат, — пояснил инопланетянин.

— Как это не видят и не слышат?! Но ведь они же живые! И ходят, и разговаривают между собой. Ты что-то не то плетёшь, милый!

— Мы их отключили от внешнего мира, создав вокруг своеобразную оболочку. У них свой мир, свои радости и заботы. Так запрограммировано. Поняла?

— Издеватели вы, по-иному и назвать больше никак нельзя. Хуже фашистов! Ну погоди! Доберусь я до вас!

— Если не желаешь смотреть этот сектор, давай улетим?

— Нет уж, — возразила Нюрка. — Давай поглядим, чем у них здесь дело закончится, — и, чуть подумав, добавила: — Хотя ясно, что колхоз они организуют, потому что он у нас есть и по сей день.

Внизу инструктор райкома, тоже по бумажке, втолковывал толпе сельчан о преимуществе коллективного хозяйства.

— Вот ты, — обратился он к стоявшему ближе всех тщедушному крестьянину с жиденькой, всклоченной бородёнкой, — в колхоз вступить хочешь?

— Нет, — стащив с головы облезлую замызганную шапку, ответил мужичок.

— Ведь ты же бедняк, и, по всему видно, безлошадный?

— А зачем она мне, лошадь-то? — ухмыльнулся мужичок.

— Как это, зачем? Чтобы землю пахать. Чтобы хлеб для самого себя и для государства выращивать.

— Я не люблю землю пахать. Я люблю в лес ходить и птичек слушать, — улыбнулся беззубым ртом мужичок.