Очередной раз я вспомнил о нем, когда мы с Аскольдом стояли возле слегка заледеневшей проруби, глядя на заходящее январское солнце. Ветер перегонял по бугристому льду реки снежную крупу.

— Там, у поворота, водяной живет, — неожиданно произнес Аскольд, показывая на крутой изгиб берега.

Судя по обрыву, глубина в том месте была порядочной. Как раз для водяного или там русалки. Аскольд, на даче которого я гостил, был повернут на древнеславянских верованиях, так что его словам я не удивился. Мельком вспомнился Виталий, но к чему — я не понял и сразу о нем постарался забыть.

— А здесь в крещение купались, что-ли? — спросил я, поглядывая на тонкий ледок проруби.

— Купались, супостаты. Хозяина ночью тревожили. Он теперь обидится, летом с купальщиков выкуп возьмет.

— Терпеливый, однако, — рассеянно отозвался я. — Столько ждать…

— Так ведь свои все купались, с наших дач. Никуда они не денутся, жара настанет, все в реку полезут. Хозяин знает, что делает. Дождется, что ему полгода…

Мы подошли к обрыву, и я заметил торчащий из глубины льда толстый металлический прут. Для проверки — чего, сам не знаю — я пнул его ногой. Лед под ногой резко треснул и звенящий гул прокатился над рекой, постепенно затихая. Аскольд за моей спиной негромко охнул.

— Пойдем на берег, Игорь, — позвал он меня напряженным голосом.

Я поплелся за ним, ощущая себя нашкодившим мальчонкой. Только выйдя на берег, Аскольд несколько расслабился.

— Не надо было тебе шуметь. Эта железяка уже сколько лет там торчит. Вынуть пытались, да ничего не вышло. Стало быть, нужна она хозяину зачем-то.