Обмотав струны мягкой шерстяной тряпкой, Демодок привстал на цыпочки, повесил лиру на крюк и огляделся.
Лица пирующих были ему незнакомы и потому неотчетливы, но позы вполне соответствовали тому, что рисовал его слух. А низкое вечернее солнце находилось именно на том месте, которое подсказало ему осязание. Застывшие волны, застывшие чайки над ними, застывшее пламя костра на берегу - все было похоже на красочную, глянцевую, не очень четкую фоторепродукцию с картины старательного художника-копииста.
Это не было зрением - то, что возвращалось к Демодоку, когда он останавливал время. Это было представлением давно ослепшего человека о том, что такое зрение. Но в местах, знакомых ему по воспоминаниям или на ощупь, это вполне заменяло зрение. А на Олимпе он видел даже больше и отчетливее, чем другие, зрячие в миру, аэды...
Щурясь и привыкая к нечеткому глянцу мира, Демодок вышел из дворца, проследовал мимо костра, где неподвижные рабы держали на весу неподвижного вепря, подставив таз под неподвижную струю крови из его горла; мимо корабля с хитроумным навигационным сооружением на корме, уже знакомым ему на ощупь. Потрогал стопой неподвижную твердую воду и шагнул на мыс Итапетра, на широкую отмель перед одноименной скалой.
"Эту отмель скоро будут называть Лугом Сирен, - подумал певец. - Теперь уже скоро. Да и сами Сирены обязательно появятся на этом лугу. Девятнадцать лет прошло после начала Троянской войны - Одиссей уже, наверное, заканчивает свое путешествие. Скоро будет направо и налево хвастать о пережитом.