Если не считать восьми кресел, двумя рядами, друг против друга, стоящих у стен, он пуст. Кресла - только с виду кресла. На самом деле каждое из них - это усилитель Дойлида, то есть информационный мультиплексный канал, связанный с когитором и имеющий свой автономный процессор. Сидеть на них, впрочем, удобно. У каждого кресла левый подлокотник шире правого, на нем небольшой пультик с двумя клавишами и верньером. Тут же обычно находится шлем, вроде мотоциклетного, только побольше. От верхушки шлема тянется кабель, уходящий в кресло. Когда я зашел в усилительную, Варакса уже прилаживал шлем, а Трофим Деденко - еще один член нашей четверки - стоял рядом. - Где Охотников?-хотел было спросить я, но осекся. Охотникова бросили на усиление четверки Славинского, в которой было двое больных. Он сидел в ряду кресел напротив, между Славинским и Сердюком. Я плюхнулся в свое кресло, натянул шлем, покосился влево - и Деденко и Варакса свои шлемы уже надели. - Готовы? - Готов, - степенно ответил Деденко. - Готов, - буркнул Богдан. Я опустил забрало, закрыл глаза и надавил клавишу номер один. Богдан и Трофим сделали то же, То есть я этого, конечно, не видел, но знал, что так оно и есть. Включилось внутреннее зрение, мы погрузились в семантическое поле когитора. Как всегда в момент перехода, на долю секунды возникло острое чувство потери ориентации, замельтешили перед внутренним взором неуловимые образы, донеслись голоса, вещающие на рыбьем языке. Потом все сгинуло, осталось лишь ровное, бледное серо-жемчужное свечение, и в нем проступили полупрозрачные стены, перегородки и переборки "Цандера". Только корпус реактора оставался непроницаемым - это был еще только первый уровень погружения. На этом уровне наше поле зрения охватывало весь самолет. Разумеется, не реальный, а его гештальт - внутренний образ, заложенный в семантическое поле когитора. Но образ был взаимно-однозначной копией реального самолета; любое изменение на борту, будь то хоть перестановка тазиков в камбузе, тут же отображалось на модели.