Урсула К.Ле Гуин

Феникс

Радио на комоде шипело и трещало, словно кипящая кислота. Сквозь треск разрядов голос хвастал победами. "Мясники!", ответила она. "Мясники, лжецы, дураки!" Выражение в глазах библиотекаря усилило ее ярость, как у цепного пса, что, задыхаясь, хватает пастью воздух.

"Ты не можешь быть партизаном!"

Библиотекарь не ответил. Ему, наверное, нечего было бы сказать, даже если он мог бы говорить.

Она приглушила радио - его не стоило выключать, чтобы не пропустить последний акт драмы, развязку - и подошла ближе к библиотекарю, лежащему на постели. Теперь она уже хорошо знала его круглое, желтовато-болезненное лицо, темные глаза с красными белками, темную, густую шевелюру, волоски на предплечьях, кистях рук и пальцах, волосы под мышками и на груди, в паху и на ногах, и все его коренастое, потное, страдающее тело, о котором она заботилась уже тридцать часов, пока город раздирался улица за улицей и нерв за нервом, а радио судорожно дергалось от лжи к статике и снова ко лжи.

"Не надо мне говорить!", сказала она его молчанию. "Ты не с ними. Ты против них."

Не проронив ни слова, с предельной экономией сил, он выказал отрицание.

"Но я тебя видела! Я точно видела, что ты делал. Ты запер библиотеку. Как ты думаешь, почему я пошла туда, посмотреть на тебя? Не думай, я ни за что не пересекла бы улицу, чтобы помочь кому-нибудь из этих!" Однотонный презрительный смешок и далее тишина. Только радио шипело, снова ловя статику. Она села в ногах постели прямо перед взглядом библиотекаря, точно по его центру.

"Я знаю тебя в лицо бог знает как долго, пару лет, наверное. Другая моя комната, там, выходит на площадь. Прямо напротив библиотеки. Я сотню раз видела, как ты открываешь ее по утрам. На этот раз я увидела, как ты ее закрываешь в два часа дня. В спешке пробегаешь в кованые ворота напротив дверей. В чем дело? Потом я услышала машины и этих проклятых мотоциклистов.