Ревел, как после смерти Анны, когда не мог заставить себя поверить, что больше не увижу ее. Что больше никогда она не улыбнется мне, не скажет: "Расти большой, Билли". Я вытягивался в струнку, а она с гордостью смотрела на меня и гладила по плечу. Как он может? Как может он привести какую-то женщину в дом Анны? Я встал, посмотрел на себя в зеркало, включил игольчатый душ и сильный массаж. После этого мне полегчало, только в животе как-то странно посасывало. Массажер выколотил из меня всю пыль, обдул ветерком и со вздохом затих. Пока он жужжал, мне все казалось, что я слышу голос Анны, но скорее всего он звучал у меня в голове. Она говорила: "Расти большой, сынок". Я оделся и вышел из спальни. Отец уродовался над обедом - в буквальном смысле слова. Он умудрился прижечь большой палец в печке - только не спрашивайте меня как. Все, что он наготовил, кроме салата, пришлось вышвырнуть вон. Я вытащил продукты и молча принялся за стряпню. Отец тоже не говорил ни слова. Стол я накрыл на троих. Джордж наконец раскрыл рот: - Поставь, пожалуйста, еще прибор, Билл. Видишь ли, у Молли есть дочь. Я выронил вилку. - Молли? Ты имеешь в виду миссис Кеньон? - Да, а разве я тебе не сказал? Ах да, ты же не захотел слушать. Старая знакомая, значит. Она работала у отца чертежницей. Дочку ее я тоже видал - двенадцатилетняя пигалица. То, что невестой отца оказалась миссис Кеньон, меня совсем доконало. Почему-то мне показалось это верхом неприличия. Черт, эта лицемерка ведь была на похоронах Анны и даже имела наглость поплакать! То-то она так суетилась вокруг меня, когда я заходил к отцу в контору. Небось давно уже положила глаз на Джорджа. Я ничего не сказал. Что тут скажешь? Когда они пришли, я вежливо поздоровался и слинял на кухню под предлогом готовки. Странный это был обед. Отец и миссис Кеньон разговаривали друг с другом, я что-то отвечал, когда ко мне обращались. И толком ничего не слышал. Меня заклинило на мысли - как он мог это сделать? Пигалица пару раз попыталась ко мне привязаться, но я быстро поставил ее на место.