— Умолкни, грешник, — негодующе взревел инквизитор. Он соскочил с табуретки, и та покатилась по каменным плитам пола. Он схватил было узкий, с вшитой на конце свинцовой гирькой кнут, бросил его и метнулся к жаровне, где калились клещи с длиннющими ручками.
— Самое время выпить чашечку кофе, — заметил я, тут же последовав своим словам. Сахару, впрочем, бухнуто было излишне — приторный вкус назойливостью не уступал июльской мухе. Впрочем, парочка бутербродов заметно подняла мой тонус.
— И даже это тебя не убеждает, — устало пробормотал инквизитор, швыряя клещи в чан с водой. Омерзительное шипение малость заглушило его слова. — Ну что тебе от нас надо? — выдавил он, поднимая отброшенную табуретку. — Чего ты нас всех достаёшь? Пойми, этот мир — наш. А ты влез и всё напортил. Кто бы ты ни был, оставь нас и дай нам идти своей дорогой.
— Сердце моё полно жалости, — в тон ему отозвался я. — Я не могу этого сделать.
— Тогда… — мрачно отозвался инквизитор, — доверимся предначертанному.
Он стукнул в дубовую, обитую стальными пластинами дверь, и сейчас же камеру наполнили гремящие железом латники.
— Снимите, — кивнул де Брайен на висящего меня. — В сто тридцатую. Отлёживайся до суда, грешник.
3
— И принимая во внимание вышеизложенное, — тянул козлиным тенорком благообразный старец-судья. Его пышные седины качались в такт словам, и невозможно было понять — настоящие ли это волосы или парик.