Потом отыскала взглядом прищуренные серые глаза драматурга и громко спросила в упор: - Скажите, Сон, а вам зачем все это надо? Он приподнял домиком брови. - Мне? - Вам. Драматург встал. Потянулся, хрустнув сцепленными замком пальцами. И вдруг заходил по комнате широкими размашистыми шагами. Неторопливо пересек ее по диагонали - от камина к цепочке стульев, постоял у дальней стены, так же неспешно вернулся обратно. Легонько поскрипывали в такт шагам половицы древнего паркета. Зубы Лары медленно впивались изнутри в нижнюю губу. Он словно издевался. Как будто не только знал о диктофоне в сумочке, но и довольно четко представлял себе радиус его работы. Совсем маленький, несерьезный радиус. Даже если встать вот тут, слева, у каминного изразца, то, учитывая два с лишним метра моего роста, ваша машинка ничего не запишет, не так ли? Я так и думал, госпожа Шторм... то есть Штиль. Спокойно, как ни в чем не бывало, он произнес: - Хорошо, я вам отвечу. Скрипнул стул под напрягшимся Брассеном. Этот звук непременно запишется на пленку. Даже более чем отчетливо. Ну и наплевать! Выключить диктофон к чертям собачьим, чтобы не позориться, и пусть Сон будет доволен. Только не сейчас, когда в тишине уютно потрескивают огненные язычки. Такого удовольствия, как громкий звук отжимаемой кнопки, я ему не доставлю. Пускай начнет говорить. И Альберт Сон начал говорить. Но за секунду до этого неуловимым кошачьим движением он переместился на краешек свободного стула напротив Лары и всем корпусом наклонился вперед, так что задняя пара дубовых ножек оторвалась от пола. А шевелящиеся губы оказались почти что в полуметре от раскрытой сумочки. - Дело в том, что я пишу... то есть мы - Сведен, я и Фальски - не так давно написали пьесу, это будет новогодняя премьера Театра на Проспекте. "Жизнь и мечта", вы знаете, мы говорили о ней на пресс-конференции. Эта пьеса - далеко не самое сильное наше произведение. Возможно... я высказываю свое мнение, Джо и Фил могут со мной не согласиться...