И все же мне больше по душе бабушка Феня.

Вежливенько постучится в дверь. Откроешь — стоит со старым подносиков в руках. На морщинистом лице светится добрая понимающая улыбка.

— Отведай, Игнатьич, моей стряпни…

— Что вы, что вы, баба Феня, не хочется мне есть. Так наобедался — невмоготу. На целую неделю хватит, — а голодный желудок бурлит, подталкивает взять из рук старухи вкуснейшие пирожки с картошкой либо блины с маслицем. — Зачем вы транжиритесь? Ведь на одну пенсию живете…

— Не на одну, а на две, — прижмуривается старуха. Будто две пенсии, ее и мужа, равнозначны достатку того же Березовского либо Черномызина. — Хватает нам, неча жалиться.

Поставит поднос на стол и начинает шуровать в шкафчике, где, по идее, должны храниться продукты. Шурует и бормочет: гречки почти не осталось, пшена — на донышке, заварки не вижу.

По традиции, во избежания кухонных разборок, жильцы нашей квартиры, не сговариваясь, хранят продукты в своих комнатах. Только скоропортящиеся прячут в холодильники на кухне. В отдельных банках или пакетах.

Забота о холостом мужике — своеобразное хобби старухи, скрашивающее фактическое ее одиночество.

А вот Надин, она-то почему ухаживает за сорокалетним мужиком?

Ответ — единственный. С некоторых пор у меня зародилось подозрение о нечистых замыслах фигуристой бабенки. Фигуристой — не то слово: тяжелый зад, обтянутый платьем, опирается на два бесформенных столба, почему-то именуемых женскими ножками, талии нет и в помине, вместо нее пласты жира, груди напоминают две подушки, толстые ручищи-сардельки, две кокетливых косички как бы напоминают о детских годах.

Короче, внешность Надин далека от совершенства, трудно себе представить кавалеров, распевающих ей ночные серенады.

В первые дни моего вселения на купленную жилплощадь, выходила она на кухню растрепанная, в мятом халате, из-под которого выглядывала розовая рубашка ночного пользования.