— Ведаю, великий государь, что никак мы после несчастной последней войны не оправимся, убытки не возместим. И про волнения среди москвичей хорошо наслышан. Так и не будем мы воевать. Биться с турками и татарами, нехристями погаными, казаки будут. С них и спрос. Осерчает султан, на них войной пойдёт. Нам-то какая беда, если он в степях пустых брань начнёт, с разбойниками и ослушниками? Мы за их разбои ответа не несём. А если что и посылали им, так мы и татарам проклятым посылаем откуп. Чтоб свои земли и людишек от набегов предохранить.

— Так султан же нам писать будет! Нас обвинять!

— Ну и пускай бумагу пачкает. Бумага всё стерпит. А замахиваться на наше государство, да во время тяжкой рати с Персией, он не посмеет. Хоть и нехристь, да не дурак. Поостережётся. Сцепится с казаками? Так нам до разбойников какое дело? Если и сгонит их с городка, нам убыток невелик, а прорух чести так совсем нет. А пока с татарами тот городишко осаждать будет, на наши окраины набегов меньше татарва проклятая совершит.

— Эээ… в твоём толковании всё глядится как-то иначе, чем у Шереметева. Вроде бы и действительно, убытков больших нам не предвидится, а польза может выйти немалая.

Князь снова встал, не вскочил, а именно степенно не спеша встал, и поклонился в пояс царю.

— Так разрешаешь ли, великий государь, отправку пороху и прочего снаряжения на Дон?

— Разрешаю! — махнул рукой Михаил. — Убедил. Но и с тебя, если что, спрос будет.

— Ради отчизны и богом данного помазанника божия завсегда умереть готов! — по воински гаркнул Черкасский и поклонился государю до земли.

— Не надо умирать. Обещанное выполни.

— Выполню, великий государь, что б не случилось, выполню.

Стамбул, Топкана, 18 шавваля 1046 года хиджры.