— Разве что какой-то коллекционер пополнил свое собрание.

— Об этом я как раз подумал, но, пожалуй, нет… Ведь рано или поздно кто-то увидит эти картины. Подобное невозможно скрыть… Сколько там было полотен?

— Две тысячи семьсот сорок два.

— «Зашибись!» — как говорит Фил… — Я откинулся на спинку кресла. — Дуг, можешь орать на меня сколько хочешь, но налей мне хоть капельку чего-нибудь покрепче. Сжалься…

Он посмотрел на меня невидящим взглядом, словно не понимая, что я сказал, или словно я совершил некое святотатство. В конце концов он встал и махнул рукой. Может быть, мне это только показалось, но его взгляд будто несколько оживился.

— Пока ты не начал писать, я даже представить не мог, что ты так много пьешь, — сказал он, открывая какую-то дверцу в стене. — Уже на четвертой странице ты должен лежать неподвижно, словно монорельс.

— Мне это уже говорили. Но, знаешь, когда некому дать в морду или нет рядом хорошенькой девочки…

— Вот именно… — Он протянул мне стакан. — Как Пима относится к твоим сексуальным похождениям на страницах книг?

— Так же, как и в жизни. — Я с удовольствием сделал глоток. — Она в них не верит.

— И правильно делает.

— И правильно делает.

— И ты много куришь…

— Да. Когда-нибудь брошу…

— Ну, тогда твои повести будут состоять из одних непристойных слов и драк.

— Буду писать экспериментальные романы. Ангажированные и артистичные литературные упражнения, скучные и нечитаемые, но имеющие своих ценителей.

— Но пока что желаю тебе написать очередную кровавую повесть о том, как ты разгадал тайну кражи тысячелетия.

— Ладно. Послушай…

Однако, вместо того чтобы начать говорить, я задумался. Какая-то мысль так и просилась на язык. Наконец мне удалось ее сформулировать.