И еще начинают лезть в голову глупые мысли - дескать, почему страна победившего социализма не может обеспечить своих номенклатурных работников качественной подтиркой? Или еще глупее - на складе обкома туалетная бумага есть, да держат ее для членов бюро, а мне, начальнику Камского речного пароходства, не дают, а значит, не уважают. А я ведь, между прочим, еще и генерал, хоть и в отставке, и Герой Советского Союза. И ведь знаю, что почитают меня в обкоме, даже побаиваются, просто нет в области туалетной бумаги, вся вышла но все равно обижаюсь, и эту свою обиду холю и лелею.

Тут запульсировал красный клавиш телефона. Я нажал кнопку первой линии и взял трубку.

- Борис Борисыч, - раздался близкий, подчеркнуто деловой, а значит, все еще обиженный голос Верочки, - капитан сухогруза "Леонид Брежнев" на проводе. Соединить?

- Давай!

- Борис Борисыч, докладывает капитан Соболев, - голос Соболева придирался сквозь бурелом телефонных помех, третьи сутки припухаем в Казани. Не ставят к причалу. Говорят, очередь к крану на две недели. А через две недели застынет Кама, не пробьюсь по льду. Зимовать мне, что ли, на Волге?

- Понял тебя, Соболев, держи хвост пистолетом. К вечеру подойдешь к причалу.

Переключив кнопку на вторую линию, я попросил Верочку соединить меня с начальником Казанского речного грузового порта. И сразу мне как-то стало веселее. Ругаться так ругаться, как раз под настроение.

Сидоркина, начальника Казанского грузового порта, Верочка выудила через полчаса. И линия связи работала нормально. Но я уже дошел до белого каления.

- Слушай, Сидоркин, - сказал я, - мне "Леонид Брежнев" позарез нужен. И не пустой, а с углем до ушей. Иначе у меня весь план годовых перевозок к чертовой матери летит, и Пермь к весне топить нечем будет. Котельные в городе на угле, понимаешь?

Как я и ожидал, Сидоркин мне бодро запел, мол, один кран сломался, двадцать сухогрузов на очереди, приказ министерства - сначала загрузить московских гостей - "Феликса Дзержинского" и "Юного Ленинца", к тому же железная дорога срывает поставки угля, осталось его всего на три баржи.