Впервые в жизни я был приглашен на такое высокое совещание. Волновался ли я, нервничал, трепетал, обливался холодным потом, таял от сознания неповторимого момента? "Поверьте мне", - как писал Ленин в письме к кронштадтским матросам, - так вот, поверьте мне, портретных лиц, маячивших за, столом, я даже не видел - как в тумане, а все мое внимание было сосредоточено на словах и предложениях, которые произносил председатель нашего Комитета. Раза два он спутал фразы, три раза поставил ударение не там, где нужно, так я чуть не взвыл от досады. И хотя я знал, что с докладом члены Секретариата ознакомились заранее, а значит, уже было определенное мнение - иначе бы вопрос не обсуждался - но мне казалось, что неудачная интонация докладчика, ошибка в слове может испортить впечатление, а то и просто зачеркнуть итог деятельности управления, отдела и что уж лукавить - моей непосредственной десятилетней работы.

Десять лет мы готовились к этому дню. Последний месяц, чуть ли не ежедневно, начальник управления гонял меня "по ковру", как зайца, задавая коварные вопросы и требуя единственно убедительных ответов. Дважды начальника и меня вызывал председатель Комитета. Нас заслушала коллегия Комитета в полном составе. И после стольких репетиций и треволнений смысл доклада уже как-то не доходил до меня, а вот когда председатель, употребляя французский термин, делал ударение не на последнем слоге, я лез на стенку. Мысленно, конечно. Внешне, наверно, я вел себя, как и положено чекисту с горячим сердцем и холодной головой. Вот, правда, ладони были мокрыми - я их вытирал, пардон, о брюки.

Председатель Комитета закончил доклад. Пошли вопросики. Отвечал на них, стоя, начальник управления. Отвечал толково и четко. В одном лишь месте - когда спросили, не будут ли стрелять нашим в спину, как до сих пор стреляют в Афганистане - генерал-лейтенант ответил: "Уверен, не будут", - а договорено было шутку запустить, мол, во Франции стреляют только гангстеры и только в полицейских.