Небо было серым, как плохая ксерокопия. Определить время на глаз в белую ночь не представлялось возможным, а наручные часы Никольского стояли. И спросить было не у кого. Хотя... Вон под той аркой, кажется, кто-то есть... - Простите... Четверо мужчин и женщина разом повернулись к Никольскому, и в горле его встал комок испуга и отвращения: женщина представляла собой химеру, состоящую из дородного крестьянского тела, платья профессиональной шлюхи самого невысокого полёта и лица спившейся мещанки, а те, кого Никольский сперва принял за мужчин, были истинными чудовищами: облаченные в широкие чёрные брюки и кожаные косухи коренастые тела венчались широкими клыкастыми свиноподобными харями с маленькими злыми глазами. Уроды молча двинулись на скованного страхом Никольского. Двое властно и крепко взяли его под руки, а третий весьма профессионально обыскал и, отойдя в сторону, закурил. Некоторое время ничего не происходило. Твари молча обозревали пленника, он же просто не осмеливался заговорить первым. Через несколько невыносимо длинных минут сцена пришла в движение. Остававшийся поначалу безучастным четвёртый достал из-за пазухи какой-то свёрток и протянул его женщине (бабище, самке). Та надорвала его край, и Никольский поёжился, увидев десятка три отточенных стальных спиц. Третий вдруг бросился к Никольскому и мощными лапищами обхватил его ноги, и только тут тот начал запоздало орать и рыпаться, поняв, наконец, что сейчас с ним будут делать. И Никольский не ошибся в предположениях: четвёртый достал из пакета одну спицу и стал медленно вводить её в бицепс Никольского вдоль кости, тот орал от боли и ужаса так, как никогда в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь орал. Вторая спица проткнула кисть левой руки, третья медленно входила между рёбрами... Никольский вопил, лицо его скривилось гримасой невыносимого физического страдания. "Ну неужели, думал он, - патрульная служба только и может, что подбирать пьяных, и никто из этих бравых козлов с дубинками не прибежит на крик?!