Не знаю, как вообще, но мы все тут до неприличия ненавидели боевиков. Линия фронта проходила то в двадцати километрах от нашей железнодорожной станции, то в пяти, то прямо за околицей.

Местные граждане, при солнышке вежливо проезжающие мимо на «мерседесе» или повозке, при луне могли обернуться свирепыми вурдалаками. Те, кто днем пытался устроить забавный ченч и выменять порножурнал на головку сыра, ночью садил в тебя с тепловизорного пулемета РПК-74Н или швырял в твою задницу ножи.

Мы крупно не любили джигитов, потому что были в постоянной напряженке, а они могли пострелять в нас, а затем отдохнуть с бабой в соседнем доме. Мы были постоянной мишенью для них, а они лишь тогда, когда накидывались на нас. В остальное время они являлись самыми мирными, кроткими, и их окружали со всех сторон женщины и ребятня. Мы сильно не любили горцев оттого, что их карманы оттопыривались от крупных купюр и они могли в любой момент ввести нас в страшный соблазн, кинув тысячу баксов за какой-нибудь подержанный пулемет. Мы торчали безвылазно в этом сраче, а они, вволю покромсав тебя, могли упорхнуть на недельку в Москву или Питер, чтобы жрать там барашка, тискать девочек и выжимать дань из толстяков-бизнесменов. Джигиты были инстинктивными профи во всем, мы — словно вчера вылупились из яйца.

Конечно, в моей голове еще крутились шарики-ролики, поэтому я догадывался, что есть своя правда-истина и у волков, и у овец, и у пастухов. Знал я про то, как артиллеристы или летуны, выражая делом нашу нелюбовь, могут проутюжить какое-нибудь село-юрт, откуда пальнули враги. Знал, что у нас тоже достаточно зверья, особенно среди контрактников (кстати, самые злые солдаты не обязательно самые лучшие). Однако, общий настрой чувств резко снижал мои умственные способности и недосуг было разбираться, кто больше виноват перед небесами — мы со своими неуправляемыми снарядами или они со своим щитом из живого мяса.