Двойник ждал. Паук ждал. Муха ждала. Дрожали нити натянутой паутины. Глупую рыбу ловят на приманку. Живую, трепыхающуюся. Кто здесь паук, кто рыба, кто приманка? На простые вопросы не существует простых ответов.

Тьма постепенно таяла, истончалась, размывалась в окружающем воздухе и вот — сгинула, лишь глаза остались черными. И Андрей наконец понял, в чем крылась неправильность. Глаза… У него-то они карие.

Двойник закинул ногу на ногу, сцепил руки на колене. Ну? — говорил весь его вид. Удивлен? Поражен? Возможно, уязвлен? Простые и прямые, словно шпага, вопросы готовятся покинуть ножны? Давай, парень, валяй. Отражу-отвечу, парирую, отведу удар и верну его назад. Наведу тень на плетень, задрапировав легким флером правды. Ты ведь пока не догадываешься, что элементарные, азбучные истины труднее прочих поддаются объяснению.

Андрей нервничал: облик визитера был неприятен, раздражал.

— Кто… ты? — спросил, как и в тот памятный день, выдержав паузу. — Фантом? Проявленье? — А потом сорвался: — Видишь, я — живой, у меня не может быть слепков или подобий! Городу нет до меня никакого дела!! — осекся, вспомнив «Приходи. Он разрешил. — Я приду. — Хорошо».

— Городу-то, может, и нет, хотя я сильно сомневаюсь в этом, — сказало отражение. — Мне — есть.

Оно было черным и одновременно «неправильным». Сухость, равнодушие, пыль безразличия, холодная тьма слились с насмешливо-вздорным фигляром, злым блеском прищуренных черных глаз, резкими, порывистыми движениями и хмуро сдвинутыми бровями. Гремучая смесь. Подожгите фитиль, люди добрые, подожгите-подождите, рване-ет — закачаетесь.

— Помнишь, девку свою? — Двойник подмигнул, кивнул на цветок в вазе. — Ага, помнишь, не забыл, значит. Помнишь, она сказала, я верну? А ты? Сбежал. Тю! — поминай как звали. Да поздно. Шарик-то вот он — скрутился-сплёлся, нити черно-багряные, энергия чужая-заёмная. Дважды заимствованная — сначала у тебя, затем у Города. Щедро черпнула дурёха — лишка да еще немножко, уж так вернуть-возместить хотела, чтоб по-честному, ага? Вспомнил?