"Я это и говорю. Прячется. Раздражительный. Не знает границы. Мне все это напоминает вышедшего из-под контроля ребенка. Но другие не желают об этом слушать." Мойя пальцем провела по стволу оружия. "Представьте только. Если это верно, если у Седрика действительно развился человеческий мозг, то что же мы делали с ним? Мы именно так гнусны, как говорят о нас пролайферы. Мы даже хуже, чем нас представляют уроды из НЭОП. Мы - настоящие монстры."

Дженни не отвечала. Профессия танцовщицы всегда казалась до предела сухой. Элегантных решений без этических предрассудков не бывает даже при сборе пожертвований. Она не знала бы, что делать, если б ей сказали, что от ее работы выиграют миллионы людей, но чтобы сделать ее, она должна нанести непоправимый вред пятидесяти невинным.

"Вам не кажется, что Седрик может понимать человеческую речь?", спросила Дженни.

Мойя перестала трогать ствол. "Да, но он никогда не сможет ответить вам, по крайней мере по-английски. Его рот для этого не приспособлен."

"Но он научился понимать."

"Вероятно", сказала Мойя. "У котов словарь из двадцати одного звука и, похоже, имеется небольшой язык. Если мы случайно немного это улучшили, он, наверное, хорошо способен с вами общаться."

Эти слова некоторое время висели между ними в воздухе. Потом Дженни сказала: "У вас есть идеи - что могло бы вызвать такие ночные страхи?"

"Только предположение", ответила Мойя. "Мы обострили его память. Вы и я, мы запоминаем только некоторые события, а он, наверное, помнит буквально все, что с ним происходило. Каждое мгновение каждого дня."

"Но чего же он так пугается?", спросила Дженни.

Мойя уставилась на нее. "Наверное, очень страшно, когда ничего не можешь забыть, правда?"

Дженни задохнулась. Она-то знала, на что это похоже. Если б она могла бы забыть несчастный случай, она забыла бы. Если б она могла забыть, как выглядел Дар на тротуаре, переломанный и раздавленный, она забыла бы. Она помнила б о нем другие вещи, просто не так сильно, как этот последний момент.