В цветущих ветках орали воробьи. Проспект был пуст. Полдень.

Рамиро плюхнулся на горячее сиденье и, наконец, закурил.

– Господин Илен, угостите?

На ярком солнце Десире кажется еще более чужой и холодной. Словно призрак ушедшей зимы. Того и гляди развеется.

Девочка-химерка. Молодежи положено шуметь, шалить и радоваться жизни, а не изображать изможденных вурдалаков. Красивая же девчонка. Зачем нарисовала себе провалившиеся щеки и глазницы?

– Тебе нельзя курить. Ты же танцуешь.

– Пока можно. После двадцати брошу.

Рамиро усмехнулся. По мнению соплюшки, до двадцати – еще целая вечность. А после двадцати – старость, и придется беречь себя.

– Нет, – сказал Рамиро. – Не угощу. Твоя мать меня захомутала, и я буду мстить.

– Моя мать обвела вас вокруг пальца.

Девочка обошла машину, легко вскинула ногу в полосатом гетре и перешагнула дверцу. Опустилась на просторное пассажирское сиденье рядом с Рамиро – как бабочка, ей-богу.

– Она не договаривалась с госпожой Кариной. Пока. Ей нужна была козырная карта – ваше согласие. Теперь госпожа Карина стряхнет нафталин и возьмется ставить спектакль. Раз уж вы согласились, как же она вас бросит?

– Ах ты, дьявол! – Восхитился Рамиро. – Вот же интриганка! А ты зачем ее мне сдаешь?

Десире пожала плечами.

– Вы такой наивный. Вас легко обмануть. Театр – змеюшник, вы забыли?

– Забыл, – признался Рамиро.

Девочка бледно улыбнулась.

– Будьте осторожны. Когда даете обещания. – Она помолчала и добавила совсем тихо: – Холодный Господин все слышит.

Уставилась перед собой на дорогу, нахохлилась и замолчала. На тонкое запястье намотан шнурок, на шнурке – какая-то костяная штучка. То ли свисток, то ли брелок.

Рамиро метко попал окурком между прутьев канализационной решетки.