— И как это понимать?
— Не знаю, — Игорь тяжело вздохнул и неохотно продолжил. — Наверно мертвые желают, чтобы ты подготовился к какой-то беде, возможно тяжелому ранению или того хуже…
— А что еще хуже может быть?
— Если звал голос кого-то из умерших родственников то это к смерти, а ты сам сказал, тебя мертвая бабушка звала…
— Она меня любила, я ее тоже, так что зла она мне точно не желает…
— Смерть не самое страшное, что существует в этой вселенной, а может и совсем не страшное. Люди мало понимают в том, что происходит вокруг. Мы — как маленькие дети, а мир большой, в нем многое случается. Нам только кажется, что в чем-то разбираемся, а на самом деле, не знаем ничего…
— Ты это к чему? — нахмурился Перфилов. — Куда понесло?
— Я хотел только сказать, что смерть не всегда плохо. Думаю, твоя бабуля тебе добра желает, только ты этого не понимаешь…
— Каркать не надо! — Сергей обиделся, хоть и понимал, что друг просто сказал то, что думает. — А если, не дай бог, все что ты сейчас здесь наговорил, исполнится? Мы не дома, вокруг не милые люди, которые нам желают добра. Здесь между прочим война идет, каждый день не один десяток парней домой в цинковых гробах возвращается. Смерть у него, видите ли, не так плохо. Я жить хочу, умереть всегда успею.
— Ты спросил, я ответил, и предупреждал, что тебе это не понравится. Разве не так?
— Предупреждал, — неохотно согласился Перфилов. — Только все равно противно.
— Это твои проблемы, главная беда в том, что у нас по одному не погибают, ты может сейчас для нас всех гибель призвал.
— Тут прав, убивают десятками, а иногда сотнями. Зря я тебя спросил, знал же, что ничего хорошего не услышу.
Перфилов вздохнул, зная, что слова Игоря сбываются почти всегда. Связист многое слышал и чувствовал. Шаманская кровь в нем проявлялась разными способами: то посередине карточной игры он вдруг начинал рассказывать, у кого какая карта на руках, тем самым, портя весь кайф. То говорил то, чего никак знать не мог — например, что завтра вертолет привезет продукты, а о том, когда они прилетят, даже командир роты не знал — они летали по своему особому графику.